rep_235_012

Дмитрий Соколов-Митрич: Сегодня медиа не представляют интереса для традиционных инвестиций

Известный журналист рассуждает о СМИ и не только

Я не могу не начать с вопроса, который в свое время многих очень взволновал. Почему вы ушли из «Русского репортера»?

 

Дмитрий Соколов-Митрич: Я ушел в смысле административном, но нельзя сказать, что я ушел в моральном смысле. Я часто бываю в редакции, мы общаемся и с Виталиком (Виталий Лейбин – главный редактор журнала «Русский репортер» — «КР»), и с другими людьми. Я по-прежнему нахожусь в этой обойме, но, думаю, что если бы у «РР» не было никаких проблем, скорее всего, я бы ушел еще года полтора назад.

 

Какого рода проблем?

Дмитрий Соколов-Митрич: Я не буду об этом распространяться, скажу только, что последние года полтора я работал там из самурайских соображений — нельзя уходить в трудную минуту…

В целом, «РР» — пожалуй, лучший период в моей творческой жизни. Но я считаю, что нельзя надолго застревать в зоне комфорта, нужно ставить новые цели. Каким бы ни был прекрасным опыт, если он растягивается навсегда, начинается болото и деградация. Поэтому я давно морально созрел, чтобы уйти. Ну, напишу я еще 200-300 репортажей за оставшиеся 20 лет активной жизни – что дальше?

 

Сколько вы проработали в «Русском репортере»?

Дмитрий Соколов-Митрич: С 2008 года. Шесть с половиной лет. Обычно я больше 5 лет нигде не задерживался.

 

На Facebook вы как-то обмолвились, что работаете над новым информационным проектом. Это пока секрет?

Дмитрий Соколов-Митрич: Ничего секретного там нет, просто чтобы заявить об этом проекте громко, нужно хорошо подготовиться. Думаю, ближе к осени это случится. Я собираюсь выйти на рынок с принципиально новым продуктом, он требует объяснения. По большому счету, это инструмент для медиарынка будущего. Сейчас очень сильно меняется структура медиабизнеса, сама модель монетизации журналистского труда, особенно квалифицированного. У меня есть собственное видение того, как будет выглядеть наша отрасль уже через пять лет. Если совсем коротко, все идет к тому, что письменные СМИ вообще перестанут создавать контент.

Письменные — вы имеете в виду и интернет-издания?

Дмитрий Соколов-Митрич: Я имею в виду журналистику письменного слова. Интернет, бумага – не важно.  В ближайшее время СМИ прекратят создавать трудоемкий контент – интервью, репортажи, требующие командировок, аналитику. Все, что дороже одного звонка, СМИ производить не будут, это станет отдельной отраслью. Журналистика устойчивой аудитории, журналистика редакций, пасущихся вокруг средств распространения контента – она просто уйдет в прошлое.

 

А вокруг чего будут пастись редакции?

Дмитрий Соколов-Митрич: Вокруг средств производства контента. Ситуация в письменной медиаотрасли будет выглядеть примерно так же, как сейчас она выглядит, например, в киноиндустрии. Кинотеатры не производят фильмы, они их показывают. У кинотеатров нет своей устойчивой аудитории, она есть у конкретных фильмов, актеров, режиссеров. Спилберг, Кустурица и даже Никита Михалков работают не в кинотеатрах, а на киностудиях. Они снимают свои фильмы, привлекая деньги инвесторов, которые вкладывают их как из коммерческих, так и из идеалистических соображений. Похожую картину мы видим, например, в телевидении. Телеканалы сами делают только новости, и то не всегда. Все остальное они закупают у продюсерских компаний, которые опять же зарабатывают не столько на том, что им платят каналы, сколько на привлечении всякого рода инвесторов, заинтересованных в продвижении тех или иных нематериальных ценностей. Это могут быть предприниматели-идеалисты, это могут быть государственные институты развития, это могут быть общественные организации и даже частные лица. Примерно таким же образом в ближайшее время выстроится и журналистика печатного слова — в этой отрасли появится свой медиапродакшн, который возьмет на себя производство трудоемкого контента. СМИ оставят себе только информационный поп-корн — ленты новостей плюс иллюминация из дешевой публицистики. Собственно говоря, многие из них уже сегодня заняты только этим. Конечно, СМИ очень хотят публиковать роскошные интервью, крутые репортажи из регионов, пронзительные истории про людей, добросовестные расследования и серьезную аналитику. Но в новых экономических условиях они просто не могут себе этого позволить: финансовая кишка тонка. Даже государственные СМИ, которые хорошо финансируются, вынуждены отказываться от этих творческих радостей. Многие журналисты сегодня воспринимают эти процессы в духе «ужас-ужас!» — как необратимую деградацию. Я же уверен, что это всего лишь переходный период от одной бизнес-модели к другой. И свой проект я делаю уже под новую бизнес-модель. Он называется «Лаборатория «Однажды». Грубо говоря, это производство историй «под ключ». Главные истории страны с Дмитрием Соколовым-Митричем. Но мое имя — только бренд, на самом же деле «Однажды» — это команда топовых журналистов страны, работающих в режиме антрепризы. Причем топовыми журналистами я считаю не тех, кто громче всех кричит всякие глупости и даже не тех, кто умеет красиво складывать слова в предложения – а тех, кто умеет создавать смыслы. Мы собираемся создавать и продавать не слова, а смыслы. К сожалению, таких людей в нашей журналистике крайне мало, поэтому наш бизнес никогда не будет большим. Именно поэтому мы выбрали слово «лаборатория».

А почему то, что вы называете красивым словом «медиапродакшн» не назвать просто пиаром? В чем разница?

Дмитрий Соколов-Митрич: Например, в том, что мы не собираемся участвовать в информационных войнах, мочить подонков по заказу мерзавцев и наоборот. Наша специализация — хорошие истории про хороших людей. Но главная разница даже не в этом. Главная разница в том, что пиар-кампании основную долю своих доходов зарабатывают на размещении контента, а не на его производстве. Сам контент делается левой ногой, главная задача — потешить самолюбие клиента и распилить бюджет. Такие публикации нужны просто для того, чтобы заказчик показал материал начальнику и сказал – вот, видите, это ваше фото, это ваш текст, вы такой молодец. Реальный эффект этого продукта отличается от нулевого в рамках статистической погрешности. Мы же собираемся зарабатывать именно на производстве контента, распространение — вопрос второй. Наша философия заключается в том, что в информационный век высококлассный контент способен распространить себя сам. Его качество – это и есть главный фактор, влияющий на распространение, а статус размещения в этом процессе играет роль все более второстепенную. Много вы прочитали в своей жизни пиаровских текстов, например, про достижения Кемеровской области в развитии туризма? А ведь они размещаются на лучших медиаплощадках, на это уходят миллионы рублей. Теперь забейте в поисковике заголовок «Гора родила» и мою фамилию. Это история успеха горнолыжного курорта Шерегеш. История о том, как кузбасские ватники без всяких государственных миллиардов превратили шахтерский поселок в горнолыжный кластер, который по количеству туристов уже переплюнул Красную поляну. Десятки тысяч лайков, тысячи перепостов, сотни тысяч прочтений. Вот наш метод распространения. Что же касается пиар-компаний, то они работают по старой модели, они по-прежнему думают, что главное — не как написано, а где написано. А это уже не совсем так, а скоро будет совсем не так. Впрочем, у пиар-компаний еще долго останется большая доля рынка – по крайней мере, до тех пор, пока в стране есть изрядная доля заказчиков, которых больше интересует процесс, нежели результат.

А с чего вы взяли, что на рынке есть большая потребность продвигать какие-то там нематериальные ценности? Много вы видите вокруг предпринимателей-идеалистов?

Дмитрий Соколов-Митрич: Более, чем достаточно. У ветеранов медиарынка осталась такая оскомина 90-х — что якобы в СМИ инвестируют только как в политический инструмент. Сегодня действительно медиа не представляют интереса для традиционных инвестиций. Они не приносят ни прибыли, ни влияния.  Между тем желание влиять на окружающую реальность в соответствии со своими взглядами, ценностями, идеалами – эта потребность у предпринимателей никуда не делась. Да и предприниматели с тех пор, слава богу,  сильно изменились к лучшему. Если в 90-е и нулевые на рынок влияния стремились, в основном, циники и авантюристы, то сегодня здесь гораздо больше идеалистов – по той простой причине, что на длинных дистанциях выживают только идеалисты. Но пока эти ребята обходят медиапроекты стороной. Это слишком рискованно и в экономическом смысле, и в политическом. В экономическом, потому что содержать СМИ с его капризным уникальным журналистским коллективом – удовольствие дорогое. В политическом, потому что любой бизнесмен, который выходит на медиарынок, тут же попадает под внимание соответствующих служб – чего это ты задумал? Как же реализовать в этих условиях инстинкт влияния? Очень просто. Кто вообще сказал, что для этого нужна медиаплощадка с названием, тиражом (как правило, фиктивным) и редакцией? Продюсерские компании типа «Однажды» будут предлагать этим людям инвестировать не в СМИ, а непосредственно в контент — это и дешевле, и эффективней, и безопасней. То есть наш проект, по большому счёту, это СМИ будущего – без площадки, без бумаги, без сайта. Это СМИ, полностью базирующееся только на высококачественном контенте, который распространяет себя сам.

 

А как вы вообще дозрели до желания создать собственный стартап?

Дмитрий Соколов-Митрич:  В некотором роде я стал жертвой собственной пропаганды. Год назад я написал «Яндекс.Книгу» – историю успеха крупнейшей российской IT-компании. Пока я над ней работал, я осознал, что экономика и бизнес — это гораздо интереснее, чем я думал. И еще я понял, что все 20 лет своей профессиональной жизни я занимался не просто написанием репортажей, а созданием историй. И что именно история – это молекула ДНК информационного общества. Люди мыслят историями. Чтобы на них благотворно влиять, нужно просто вовремя рассказывать им сюжеты развития, героями которых они захотят стать.

 

И каковы первые успехи вашего «Однажды»?

Дмитрий Соколов-Митрич: Мы еще не открыли сайт, а сарафанный маркетинг уже вовсю работает. У нас сейчас  в работе три проекта. Есть еще предложения, но мы пока их не берем. Еще двум потенциальным клиентам мы попросту отказали.

 

Отказали? Почему?

Дмитрий Соколов-Митрич:  Мы не ставим себе целью заработать все деньги, которые в нашу сторону плывут. Все клиенты делятся на твоих и чужих. Это были чужие клиенты и сотрудничество с ними не принесло бы радости ни нам, ни им. У нас сейчас что-то вроде микроскопического кризиса роста. Ближайшая задача — налаживание элементарной операционной деятельности. Мы не открываем пока свой сайт лишь потому, что если завтра он заработает, а послезавтра к нам одновременно придут пять-шесть прекрасных клиентов, мы с ними просто не справимся — и тем самым испортим себе репутацию. Нужно подготовиться.

Расскажите поподробней хотя бы про один из тех проектов, которыми «Однажды» уже занимается? 

Дмитрий Соколов-Митрич:  Знаете, что такое IronMan? Это самый длинный вид триатлона — бег, плавание и велосипед. Железный человек – это тот, кто в течение дня сначала плывет 4 километра в открытой воде, потом вылезает на берег, садится на велосипед и едет на нем 180 километров, а затем слезает с велосипеда и еще бежит марафончик – 42 километра. В России, особенно у людей состоятельных, это хобби становится все более популярным. И вот несколько достаточно крупных предпринимателей (имен пока назвать не могу) решили вложиться в проект по продвижению даже не самого триатлона, а скорее в продвижение философии выносливости. Это будет десять историй про людей, которые сначала добились серьезного успеха в бизнесе, а потом повторили его в каком-то любительском спорте на выносливость – марафон, триатлон, альпнизм, длинные автомобильные гонки типа Дакара и тд и тп. Задача этих инвесторов — не самореклама, их бизнес в рекламе не нуждается. Они просто хотят прививать обществу, особенно молодым людям, вкус к длинным усилиям, большим, сложным, серьезным задачам. Эти десять историй выйдут сначала вразнобой — в СМИ, а потом будут объединены в книгу. В некотором роде это идеальный проект — в нем нет вульгарной пиаровской составляющей, и в то же время есть заказчик — группа предпринимателей-идеалистов. В результате совпадают их интересы, творческие интересы репортеров и интересы СМИ, которые готовы будут этот контент публиковать. 

 

А сами вы будете тексты писать или видите себя в этом бизнесе лишь как продюсера?

Дмитрий Соколов-Митрич: Уже пишу. Собственно, в проекте про выносливых людей я участвую непосредственно, как автор. Я даже бегать начал – сначала лишь для того, чтобы понять, чего эти люди чувствуют, а потом потихоньку втянулся,  добежал до полумарафона. Ко второму проекту я привлек свою коллегу по «РР» Ольгу Андрееву. Что касается третьего проекта, сейчас решаем, кто им займется. В качестве продюсера я себя чувствую вполне комфортно. Думаю, что если все пойдет хорошо, то сам я буду браться за тот или иной проект пару раз в году — чтобы не потерять форму. Остальное же время буду генерировать интересные творческие задачи и финансовые возможности для них, работать с авторами, курировать проекты. Что мной движет? Инстинкт гармонизации окружающей жизни. Я вижу, с одной стороны, талантливых, добросовестных журналистов, которые не гоняются за дешевой славой, а занимаются реальными смысловыми задачами. И я понимаю, что в рамках деградирующей традиционной бизнес-модели на медиарынке им придется либо заниматься какой-то херней и барахтаться в мутном информационном потоке, либо вообще менять профессию. С другой стороны, я вижу много людей, желающих позитивно влиять на общество, но не располагающих для этого необходимыми медиаинструментами. Мне будет жаль, если эти две силы не найдут друг-друга — это будет потеря для всех нас. Поэтому я пытаюсь создать новую модель, которая свела бы воедино интересы инвесторов и журналистские таланты. С одной стороны, я диспетчер этих талантов, с другой — реализатор латентных желаний успешных людей как-то менять среду. По большому счету, это та же самая репортерская деятельность, только на некоем мета-уровне. Репортер — это ведь не литературный работник, а смысловой предприниматель. И в этом качестве я останусь тем, кем был. Просто масштабы деятельности немного изменятся.

 

Вы ушли из «Русского репортера» и работаете над проектом, роль руководителя которого предполагает некий отход от непосредственно репортерской деятельности. Однако широкая публика знает вас прежде всего как репортера и мастера репортажа. Вопрос довольно тривиальный: как вы выбираете темы? Как вы понимаете, что вот эта тема выстрелит, а та — нет? По какому критерию, по какому принципу?

Дмитрий Соколов-Митрич: Идеальный продукт — это то, в чем есть прибавочная стоимость. И журналистский продукт не исключение. Меня привлекают те темы, в которых есть возможность предложить читателю то, что ему еще никто не предлагал. Как я уже сказал, я не пишу тексты, я решаю смысловые задачи. Как правило, на старте эти темы формулируются предельно просто и банально: почему люди работают (репортаж «Мужик работает»), из чего сделана душа монаха («Леша из лавры»), почему бразильцы хорошо играют в футбол («Бразилия такая Бразилия»). В молодости репортер, как правило, гоняется за реальностью в ее экстремальных и маргинальных проявлениях. Типичный набор тем, с которыми к нам в РР приходят начинающие журналисты, как правило, один и тот же: тюрьма, война, хоспис, гомосексуалисты, ВИЧ-инфицированные, староверы. Потом это проходит. Я сам был таким. Если же говорить о новых потребностях аудитории, то сейчас колоссальный запрос на элементарное здравомыслие и позитивную повестку существования. Это не значит, что от журналиста ждут, чтобы он все закрашивал в розовый цвет. Это значит, что люди хотят таких текстов, в которых пульсировала бы одна простая мысль: жизнь имеет смысл, жизнь имеет смысл, жизнь имеет смысл… Людям надоело мыслить в категориях заговора, людям хочется держать свою жизнь в своих собственных руках, люди все меньше верят в то, что есть какой-то страшный Бабайка,  который всем мешает жить.

 

Разве кто-то в это верит? Это ведь насаждаемая сверху точка зрения.

Дмитрий Соколов-Митрич: Это насаждаемая со всех сторон точка зрения — и справа, и слева, и сверху, и снизу. В этом смысле нет никакой разницей между РИА Новостями и Медузой, «Известиями» и «Новой газетой», телеканалом «Россия» и радиостанцией «Эхо Москвы». И те, и другие мыслят себя воинами света, а оппонентов — дебилами, не заслуживающими снисхождения. Мне эта бабайкина журналистика давно не интересна. По большому счету, это вообще не журналистика. Это шоу-бизнес.

Журналист начинается с того момента, как он допускает возможность своей неправоты. Для этого нужно иметь позитивный взгляд на человека. И мои тексты, даже если они о чем-то сложном, даже если они о каких-то проблемных вещах, ментально базируются на уверенности в том, что твоя жизнь зависит от тебя самого, а не от каких-то бабаек. Я уверен, что все без исключения люди имеют право называться людьми и думать так, как они думают. И вообще, они, скорее всего, лучше, чем ты сам. Это помогает очень сильно и в написании текстов, а в конечном счете положительно влияет на их качество.

Если почитать мой текст, то нельзя сказать, что он как-то блестяще написан. Во всяком случае, есть авторы, которые пишут тексты ничуть не менее блестяще, но при этом они менее известны. Просто потому, что тот черно-белый дискурс, в котором эти авторы существуют — традиционный, приевшийся. Они искренне верят, что журналист — это такой всадник на белом коне, который приехал и сейчас покарает всех негодяев, а хороших людей защитит. У меня совсем другой взгляд на вещи.

То есть концепция текста важнее, чем стиль?

Дмитрий Соколов-Митрич: Совершенно верно. На одном литературном таланте далеко не уедешь. Вы бы купили, к примеру, автомобиль, который покрыт умопомрачительным граффити, но есть одна проблема — он не ездит? Вряд ли. Так почему я должен покупать точно такой же текст? Очень часто авторы присылают нам восхитительно написанные опусы, но мы их не публикуем, потому что они просто ни о чём. В них нет никакой прибавочной стоимости, нет никакого настроения, нет ничего такого, что питает мозг и душу. А бывает наоборот — присылают текст, который написан достаточно сдержанно и хладнокровно, но при этом в нем есть вот это все. И если его чуть-чуть подредактировать, выкинуть какие-то повторения, то он станет гораздо более читабельным, чем в первом случае.  Литературные способности автора вторичны. Первично умение мыслить, умение относиться к реальности не так, как все, умение работать экзистенциальной интонацией. Нарпример, в моих репортажах интонация самоироничная, добрая. И мне кажется, что половина моего успеха именно в этом, а не в каких-то особых литературных способностях.

 

Хорошо пишет тот, кто хорошо думает?

Дмитрий Соколов-Митрич: Да. Это в любой профессии так.

 

Существуют ли какие-то каноны написания репортажа?

Дмитрий Соколов-Митрич: Наверное, они существуют, но я ими не пользуюсь. Вот как раз-таки большой вопрос: кто такой профессионал. Когда меня называют профессионалом, меня немножко передергивает. Если профессионал — это тот, кто знает, на какую кнопку надо нажать, чтобы гарантированно получить нужный результат,  значит, я не профессионал. Я скорее настырный любитель, который каждый раз решает задачу как в первый раз, не имея стандартной технологии. Именно поэтому задача и решается необычно, и, наверное, в этом и состоит причина успеха. Я даже плана текстов не составляю. Вы когда-нибудь надували воздушные шарики? Чтобы их надуть, надо сначала сильно напрячься, до красноты, а потом, когда первый вдох ушел, они уже нормально надуваются. Для меня написание текста — то же самое. Первая треть усилий — самое страшное и мучительное, потому что на этом этапе я, собственно, и решаю смысловую задачу, ищу логику изложения, из логики получается композиция. Как только этот этап пройден — уже проще. Остается просто бежать в найденном направлении — до финиша.

Вот, например, история с книгой про Яндекс. Книга — это огромный текст, история Яндекса — это 20 лет, десятки героев и судеб, сложнейшие процессы, которые надо описать простым языком. Все эти смысловые элементы расползаются в разные стороны, как тараканы. Что делать, как писать — хрен его знает. Надо как-то разбить эту огромную и сложную задачу на множество маленьких и простых. Но как? Для этого нужно понять суть этой истории и ее логику. Хотя бы интуитивно. В какой-то момент я предположил, что ключевое слово в этой истории — это слово «поиск». В самом широком смысле этого слова. От поиска как технологии до поиска как философской категории. Помните «Двух капитанов» Вениамина Каверина – «бороться, искать, найти и не сдаваться». Поиск как бесконечный источник задачи, как формула развития человечества. Из этого предположения родилась идея композиции – построить книгу как череду новелл с запросами вместо заголовков. Начиная от серьезных типа «Что такое точка бифуркации?» и заканчивая веселой имитацией вроде «Не пора ли зябликам дерябнуть». В результате книга получилась как 100-150 анекдотов, которые выстраиваются в историю. И как только родилась эта композиция — писать стало легко и даже приятно.

Советы от противного: чего ни за что нельзя делать? Первое — при подготовке текста. А второе — вообще в профессии.

Дмитрий Соколов-Митрич: Ни в коем случае нельзя иметь низкую планку амбиций и завышенную самооценку. Лучше, наоборот — высокую планку амбиций и заниженную самооценку. Многие вообще не видят разницы между амбициями и самооценкой. Амбиции — это про твое будущее, самооценка — это про твое настоящее. Как только ты начинаешь нравиться сам себе — тут же начинается деградация. Лучше себя всегда недооценивать и стремиться к тому, чтобы стать еще лучше — это нормальное рабочее состояние, лично я начинаю переживать, когда его нет.

А второй совет еще более парадоксальный. Звучит он так: не надо вообще зацикливаться на журналистике. На ней свет клином не сошелся. Журналистика — это всего лишь один из видов творческой деятельности. Есть и другие — ничуть  не менее интересные.

Есть разные категории студентов журфака, и мне кажется, что самая бесперспективная категория — это та, которую можно назвать «профессиональный студент журфака». Это люди, у которых все амбиции сконцентрированы на журналистике. Эти люди мечтают о том, чтобы стать минимум Соколовым-Митричем, а еще лучше Ларри Кингом. Они ищут какие-то волшебные и универсальные рецепты построения текста, достижения успеха и тд. Это нездоровое состояние и первый признак того, что из человека ничего не выйдет. Потому что человеческое развитие не знает профессиональных границ. Вполне возможно, что в процессе работы над какой-то темой она тебе так понравится, что тебе захочется заняться ею уже по-настоящему, а не писать про нее. Я знаю много журналистов, которые состоялись в другой сфере жизни, и ничуть не жалеют, что ушли из журналистики.

 

Многие крутые журналисты на вопрос «какой совет вы бы могли дать начинающим журналистам?» отвечают «не идти в журналистику». Вы согласны с этим утверждением?

Дмитрий Соколов-Митрич: Я недавно писал об этом в своей колонке. Может, еще лет 10 назад я бы так не сказал, но сейчас, учитывая то количество журфаков, которые открылись в последнее время в нашей стране… Журналистика сейчас не самая востребованная профессия. Конечно, если человеку хочется, пусть идет — нельзя стоять на пути у высоких чувств. Может, он добьется своего, станет великим репортером или медиаменеджером. А может переболеет и журналистика ему пригодится как трамплин в другую профессию.. Он должен сам все это выстрадать. Я тоже в жизни сделал кучу ошибок, и сейчас, если вернуться в прошлое, сделал бы по-другому. Но то, что с прагматической точки зрения журналистика сейчас — не лучший способ приложения сил, безусловно, правда.

 

Журналисты никогда не были особо состоятельными людьми.

Дмитрий Соколов-Митрич: Нет, почему? В 90-е годы, когда я начинал, журналистика была прекрасным социальным лифтом. Потому что в советское время было 2-3 телеканала, 10-15 газет, а потом — резкий взрыв в этой сфере, возникла огромная потребность в новых, молодых кадрах. Нас тогда всех втянуло в эту профессию, как пылесосом. Если бы я сейчас начинал, я не уверен, что я чего-то мог бы добиться. Журналисты в центральных СМИ прекрасно пережили все кризисы — и 98-го года, и другие. А сейчас идет коллапс. Надеюсь, что временный, потому что потребность людей в качественной информации и нормальной коммуникации никуда не денется. Деградация медиасистемы страны  чревата войной (я писал об этом в своей колонке «Куда уходят журналисты»). Ведь если люди окончательно перестанут понимать друг друга, следующим шагом станет самая настоящая гражданская война.

 

Но это ведь уже происходит…

Дмитрий Соколов-Митрич: Ну да…

 

Не кажется ли вам, что та потребность в качественной информации, о которой вы говорите, отсутствует у 95% населения, потому что 95% населения включают три первые кнопки телевизора или читают газету «Известия».

Дмитрий Соколов-Митрич: Понимаешь, это проблема обоюдная. Одни смотрят ящик, и у них все становится черно-белым, другие читают Facebook, и у них все тоже становится черно-белым. Эта проблема не зависит от набора ценностей. У так называемой либеральной общественности тоже начинает ехать крыша на тему черно-белого мира.

Слово «мразь» и одни, и другие произносят. Идет разгуманизация общества, а разгуманизация всегда происходит на почве недостатка информации. Когда ты тысячу раз слышишь «жулики и воры», для тебя жулики и воры становятся просто мишенью в прицеле. А когда ты прочитал в «Русском репортере» репортаж о том, как выглядит работа милиционера или чиновника, ты видишь перед собой живого человека, похожего на твоего папу или твою маму. Этот человек, оказывается, тоже работает по 12 часов в день без выходных, тоже книжки читает и много думает. То есть для тебя это уже некий человеческий образ, ты его уже не готов взять и убить. И задача журналистов — вот об этом всем рассказывать, это все показывать, заговаривать людям зубы — иначе эти зубы начнут друг друга рвать. Потому что ненависть — это всегда мифология. Каждый человек, даже совершивший ужасные поступки, все равно личность, заслуживающая внимания. Например, я в тюрьме общался с убийцами, насильниками, людоедами. Общаешься и понимаешь, что всё равно это человек. И если бы мне дали пистолет и сказали «убей», я бы не смог его убить. А чтобы возненавидеть человека настолько, чтобы быть готовым его убить, нужен миф, нужна анастезия лжи. Нужна информационная дезориентация, которая возможна только на почве деградации СМИ, деградации общественных коммуникаций. Facebook такую среду воспитывает очень эффективно. Это происходит не сознательно, не специально и не из злого умысла, а ввиду самого устройства Facebook. Ты включаешь в друзья только тех, кто тебе приятен, ну, может быть, парочку тех, кто тебе неприятен, если тебе хватает ума слышать другие мнения. Но, как правило, это только еще больше обостряет ситуацию. Ты видишь, какие они моральные уроды. Это — наши, а это — не наши. Во-вторых, Facebook так устроен, что он реагирует на твои лайки, и потом показывает тебе то, что ты хочешь видеть. Он таким образом радикализирует сознание. Ты все больше погружаешься в одну палитру, все больше погружаешься в узкий взгляд на вещи. Ты идешь по пещере, которая все больше сужается, а потом ты в ней просто застреваешь.

 

Какой выход? Не лайкать?

Дмитрий Соколов-Митрич: Нет. Просто надо осознавать, что вот эта картина мира, которую ты видишь в фейсбуке — это еще не реальность. Вот, например, ты смотришь телевизор. Показывают Киселева. Ты понимаешь, что это пропаганда, и то, что ты понимаешь, что это пропаганда, дает тебе некий иммунитет. Когда ты понимаешь механизм манипуляции, ты воспринимаешь это как манипуляцию,  она на тебя не действует. В фейсбуке ты более беззащитен. Ведь дезинформация к тебе приплывает не из рук рогатого Киселева, а от твоих друзей, родственников, уважаемых людей. Надо просто вовремя включать голову и понимать — что эти люди тоже могут заблуждаться. Facebook — неплохой инструмент, чтобы узнавать, чем заняты твои друзья, но для того, чтобы формировать картину мира, это не самый лучший инструмент.

Ситуация обостряется тем, что других инструментов нет тоже. Несмотря на обилие СМИ в России, нет такого медиаресурса, который бы давал качественную, проверенную информацию. А потребность в этом есть. Потому что всех достало.

А сколько этих людей, у которых есть потребность и которых достало? Их, наверное, не так много.

Дмитрий Соколов-Митрич: Их все-таки достаточно много, и это, как правило, люди, действия которых чего-то стоят. Одно дело, когда ты сформировал себе неправильную картину мира и работаешь, например, водителем троллейбуса или пишешь тексты для женского или мужского журнала. То, что ты делаешь на работе,  не слишком сильно зависит от твоей картины мира. Ты просто портишь сам себе настроение, вгоняешь себя в депрессию, но ты из-за этого не совершаешь непоправимых ошибок, которые стоят больших денег. А если ты предприниматель, который распоряжается миллиардами рублей и принимает решения, куда их инвестировать, и инвестировать ли вообще, если твоя ошибка может стоить миллиарды рублей, а то и долларов — то кособокая картина мира в твоей голове может стоить слишком дорого. Поэтому некоторые бизнесмены нанимают себе не только пресс-секретаря, но и человека, название профессии которого еще не придумано, но это человек, который просто проверяет факты, фильтрует информационные потоки. Вообще-то этим должны заниматься журналисты, но журналисты самоустранились, они занимаются политикой и войной.

 

Фактчекер?

Дмитрий Соколов-Митрич: Да, получается, что фактчекер, но для одного-единственного читателя. Потому что у этого читателя нет ни времени, ни нервов информационный шум пережевывать и перепроверять, а его ошибки слишком дорого стоят. Людей, которым нужна качественная информация, много и не у всех, к сожалению, есть деньги на таких фактчекеров.

То есть даже если сейчас потребность в качественной информации мала, сами средства массовой информации могут ее культивировать? Предложение способно родить спрос?

Дмитрий Соколов-Митрич: Спрос и предложение — величины взаимовлияемые. Если сейчас начать продавать на каждом углу водку и прекратить строить спортклубы, то, наверное, люди начнут пить и перестанут заниматься спортом. И в этот момент можно сказать, ну, видите, все пьют, зачем открывать стадионы. А если начать строить стадионы и вложиться в антиалкогольную пропаганду, то люди начнут бегать. То есть по мере создания предложения возникает и потребность. Пока не появились айфоны, потребности в них ни у кого не было. И мы могли бы и дальше пользоваться обычной кнопочной Nokia. Бывает, что спрос еще не оформился никак, но он уже где-то томится, витает в воздухе.

Вообще, что такое идеальный продукт с точки зрения любого бизнеса? Это либо осознанная потребность, которая еще не удовлетворена, либо, что еще лучше, это пока не осознанная, но уже психологически сформировавшаяся потребность. И ты первый выходишь на рынок с чем-то и говоришь, вот, я это сделал. Так и с медиа. Но тут другая проблема — сама схема монетизации журналистского труда сегодня не располагает к тому, чтобы подобное СМИ появилось.

Это СМИ будет вынуждено проверять всю информацию, прежде чем опубликовать. Сейчас большинство информационных лент как работает: появляется какая-то утка, и все сначала публикуют новость со ссылкой на какую-то газету, которая об этом написала. Например, как написала газета такая-то, Путин заболел. Собрали кучу просмотров.

 

Потом еще кучу собрали на опровержении.

Дмитрий Соколов-Митрич: Опровержение — это в конце. Между ними — еще куча мнений всяких «экспертов», которые говорят, «да, может, заболел» или «нет, не может быть, чтобы заболел». И эта карусель длится еще день или неделю. И только в конце — опровержение.

А качественное СМИ как должно было поступить: оно должно было все-таки установить, заболел Путин или не заболел. И если не заболел, так и смысл тогда что-либо публиковать? Вот и получается, что какой-то журналист целый день проработал только для того, чтобы не публиковать новость и не грузить нас лишним шумом. И это — коммерчески неуспешно. Не говоря уже про репортажи, аналитические статьи и так далее.

Коммерчески выгоднее подавать узкую картину мира. Чтобы нарисовать сложную картину мира, требуется больше усилий, больше затрат.

Вы сталкивались с цензурой? Чтобы вам сказали, что об этом надо писать вот так и вот так, с такими и такими оттенками?

Дмитрий Соколов-Митрич: Ну, такого, чтобы говорили про оттенки, со мной не бывало, и, думаю, ни с кем не бывало. Может быть, где-то на региональном уровне, где совсем все прикручено, такое происходит. Но когда говорят о цензуре в федеральных СМИ, речь чаще всего идет о самоцензуре. Журналист, главные редактор — все  и так понимают, что можно, а что нельзя. В этом смысле Виталий Лейбин, главный редактор «Русского репортера» — святой человек. Он весь риск берет на себя и предоставляет полную свободу действий. Как ни странно, в результате выясняется, что никакого особого риска-то и нет — просто не надо бояться, когда бояться нечего. У Джима Коллинза в его книге «От хорошего к великому» есть такое понятие — руководитель пятого уровня. Это вот прямо про Виталика. Руководитель, который ничем не руководит, а просто создает правильную творческую атмосферу, которая сама  все определяет. В этом у нас всегда было полное понимание и с руководством холдинга «Эксперт», куда входит «Русский репортер». Валерия Фадеева многие считают «псом режима», но я вас уверяю, что это мудрейший человек. Если у него и были к нам какие-то претензии, то он всегда их высказывал после публикации и никогда не вмешивался в процесс подготовки номеров. Его философия всегда была простой: такой сложный и непростой продукт, как «Русский репортер», получается делать только в атмосфере творческой свободы. Конечно, можно  закручивать гайки, но тогда это будет уже не «Русский репортер», а какой-то другой журнал, который не будут покупать. Короче, последние 6 лет я жил в оазисе — едва ли не единственном в стране. Это был такой островок, свободный как от диктатуры государственной мысли, так и от диктатуры антигосударственной мысли.

 

А что как с этим обстоят дела в других СМИ, с которыми вы сотрудничаете?

Дмитрий Соколов-Митрич: Сложно, но терпимо. Бывали случаи, когда я сталкивался с реакцией: мы это публиковать не будем, потому что это мы не будем публиковать никогда!Причем сталкивался как в консервативных СМИ, так и в либеральных. Но если ты востребованный автор, ты всегда найдешь где опубликоваться. Так что я сначала пишу — а потом думаю, куда предложить то, что я написал. Выбрасывать в корзину пока ничего не пришлось. Меня это расстраивало ровно до тех пор, пока я через своих знакомых, которые работают в западных СМИ, не познакомился с тамошними реалиями. Все то же самое, если не хуже. Там тоже все прекрасно знают, что можно, а что нельзя. И таких свободных изданий, как «Русский репортер», тоже раз, два и обчелся. Простой пример. В Киеве националисты устраивают погром независимого медиахолдинга «Вести», который издает в том числе и журнал «Репортер» — украинский вариант «РР». Несколько десятков отморозков закидывают здание камнями, до полусмерти избивают охрану, видео можно найти в ютубе — но никто даже не задержан. Мой знакомый из одного ключевого французского издания предлагает начальству: «Давайте хотя бы на ленту новостей заметку дадим». Начальник берет паузу, через полчаса возвращается и говорит — нет. — «Почему?» — «Потому что наши украинские коллеги говорят, что это издание выступало за Януковича». — «И что? Значит его можно громить?» — «Иди работай». От себя добавлю, что этот мой знакомый всегда был пролиберальных взглядов, ходил на Болотную, но тут чуть не уволился. Остался лишь по прагматическим соображениям и теперь ходит на работу, как на каторгу.

 

Некоторое время я работал в парижском журнале Courrier International, занимающемся перепечаткой и адаптацией материалов из зарубежных СМИ под предпочтения французского читателя. Нам разрешали ссылаться на любые медиа, начиная с «Российской газеты» и Первого канала и заканчивая «Новой газетой» и журналом «The New Times». Однако каждое СМИ, на которое мы ссылались, нам необходимо было охарактеризовывать, чтобы аудитория была в теме и понимала, перепечатку из издания какой направленности она читает. Например, если мы ссылались на «Новую газету», то нужно было написать «как сообщает крайне оппозиционное издание», а если на «Российскую», то «как сообщает издание правительства». Мы довольно часто ссылались на журнал «Эксперт», и характеризовать нам его предписывалось как «прокремлевский журнал»…

Дмитрий Соколов-Митрич: У меня на это только один ответ, он же вопрос — интересно, почему у этого прокремлевского журнала такие финансовые проблемы? Я не буду говорить, какие там задержки по зарплате, но я уверяю, что они гораздо больше, чем у любого оппозиционного издания в стране. Тот же телеканал «Дождь» получал  миллиарды рублей, пролоббированные людьми из правительства. Есть такая политическая поговорка: в Кремле много башен. И если уж говорить о финансах, то «Дождь» — гораздо более прокремлевское медиа, чем «Эксперт». В нашей политической культуре еще со времен Ивана Калиты действует принци — чужих покупай, а свои сами обойдутся.

Но дело не только в финансах. Дело в содержании текстов. Что считать оппозиционностью? Есть такое понятие как качество аргумента. Качество лозунгов типа «Долой Путина!» минимально — от них легко отмахнуться.  А как отмахнуться от «Эксперта», когда он публикует большую и серьезную статью под названием «Мы ничего не производим», которая собрала 30 000 перепостов и в которой идет жесткая критика правительства по конкретным экономическим аспектам. Как отмахнуться от другой статьи, где жестоко критикуется «Стратегия-2020», где говорится, что эта стратегия – фактически, предательство собственной экономики, и все это сопровождается цифрами, мнениями экспертов, умных людей? По мне так это гораздо более оппозиционный взгляд на происходящее, нежели дешевая публицистика на тему кровавого режима, где нет ни одного конкретного доказательства этой кровавости.

 

Вы когда-нибудь врали в текстах?

Дмитрий Соколов-Митрич: По сути — нет, по формальному признаку — да. Пример — мне удалось точно установить, что 2+2=4. Но если я прямо так и напишу, то вычислят человека, который мне об этом сообщил. Поэтому я пишу не про 2+2=4, а про 3+3=9. Что в общем-то одно и то же. Но такое изложение отводит удар от людей, в результате никто не пострадает.

Еще бывают случаи, когда ты просто визуализируешь ситуацию, которую тебе независимо друг от друга рассказали много разных людей. Вот пример. В моем бразильском репортаже, который я делал перед чемпионатом мира по футболу, мне практически все, с кем я общался, рассказывали, что полиция утихомирила криминал в Рио-де-Жанейро, и теперь в городе можно спокойно ходить по улицам. В фавелы, конечно, нежелательно заходить, но по улицам можно. И теперь некоторые бандиты, которым их боссы запретили трогать людей на улице, занимаются таким креативным попрошайничеством — заходят в автобусы и говорят: «Уважаемые пассажиры, пожалуйста, не беспокойтесь, но это ограбление. Мы сейчас пройдем по автобусу и ограбим вас — кто сколько сможет. Вот спасибо… Дай бог вам здоровья… Кто сколько может…» Я сам этого не видел, потому что для этого нужно было целый день кататься на автобусе и ловить подобный случай — у меня для этого не было времени. Но мне об этом рассказывали пять человек, совершенно не связанных друг с другом, и было понятно, что это правда. Поэтому я описал эту сценку своими глазами. Да, я мог бы написать, что мне об этом рассказал такой-то человек — но это выглядело бы не так доходчиво для читателя.

 

Однажды Владимир Владимирович Познер читал лекцию на журфаке МГУ и озвучил студентам кейс, который якобы включен в программу некоторых американских школ журналистики. Суть кейса в следующем: вы интервьюируете министра обороны. И в один момент министру понадобилось отойти по делам, он выходит из кабинета, а вы видите, что на его столе лежит документ, согласно которому через 10 дней Российская Федерация начнет войну с какой-либо страной. Документ, естественно, строжайше секретный. Вопрос: стоит ли опубликовать информацию о том, что вы увидели? Как бы вы поступили? Встали бы на сторону государства и промолчали или же подошли к проблеме с точки зрения ценностей журналистики как профессии и дали делу ход?

Дмитрий Соколов-Митрич: Первое, что мне пришло бы в голову — что министр обороны специально это сделал.

 

Да, но в классической интерпретации всего два варианта ответа.

Дмитрий Соколов-Митрич: Правильный ответ, который годится для экзамена, звучит так: если добытая незаконным путем информация имеет большую общественную значимость, это дает моральное право ее опубликовать.

 

А вы бы опубликовали?

Дмитрий Соколов-Митрич: Пока я сам не окажусь в такой ситуации и не сделаю реальный выбор, любой мой ответ на этот вопрос будет звучать безответственно. 

 

Должна ли быть у журналиста политическая позиция или он должен максимально абстрагироваться от любого из лагерей?

Дмитрий Соколов-Митрич: Я всегда говорил и в книжке «Реальный репортер» писал, что ее не должно быть. В том смысле, что ее не должно быть в ходе репортажной работы. Ну, например, ты едешь в какой-то регион, где идет забастовка шахтеров, и ты придерживаешься позиции, что не надо раскачивать лодку, что стабильность государства превыше всего. И, исходя из этой позиции, ты думаешь, что шахтеров надо заклеймить. Но ты приезжаешь на место, вникаешь в подробности, понимаешь, что к чему, видишь, как протекает жизнь шахтера, начинаешь знакомиться с реальностью, и у тебя возникает подозрение, что твое исходное мнение — неверное. Что делать в этой ситуации? Придерживаться и дальше презумпции своей правоты? Мне кажется, так способен поступать только плохой репортер, который не способен менять свое мнение под воздействием происходящих событий. Это попахивает кретинизмом.

 

Симпатии и антипатии мешают при подготовке репортажа?

Дмитрий Соколов-Митрич: Да, безусловно. Но, наверное, все-таки есть какие-то взгляды на реальность, которые остаются фундаментальными. Это такие обыкновенные христианские ценности: нельзя лезть в компетенцию Господа Бога. Если Он для чего-то создал человека, про которого ты пишешь — значит этот человек имеет право на то, чтобы быть таким, какой он есть. Твое дело — его изучать, а не ставить под сомнение сам факт его существования. До чего доводит общество журналистика, которая нарушает эту заповедь, мы сейчас видим на примере Украины.То, что там сейчас происходит, я бы охарактеризовал как социальный расизм: есть ватники — недоделанные, неправильные, и есть мы, все такие европейские, воины света, голубая кровь. Даже удивительно, что во главе этого всего стоят люди с христианским мировоззрением. Неужели они не читали притчу о пшенице и плевелах?

 

«Не суди»?

Дмитрий Соколов-Митрич: «Не осуждай». Слово «судить» в его современном значении подразумевает способность делать какие-то умозаключения, анализировать — и это, конечно, не грех. Грех — осуждать. Причем осуждать не грех, а человека. Решать, кто достоин ада, а кто рая. Это всецело компетенция Бога.

Тех людей, которые ведут разгуманизацию других людей, тоже нельзя осуждать?

Дмитрий Соколов-Митрич: Тоже нельзя. Можно осуждать их действия, но нельзя их самих. Грех — это болезнь. Вы же не осуждаете свою маму за то, что она заболела гриппом. Фундаментальный христианский принцип — можно и даже нужно ненавидеть грех, но нельзя ненавидеть грешников. Люди, занимающиеся разгуманизацией, безумны именно потому, что они борются с грехом, пытаясь уничтожить грешников. Это все равно, что бороться с эпидемией гриппа, пытаясь уничтожить не вирус, а людей, которые им болеют. Разгуманизация обычно проходит в несколько этапов. На перво этапе «воины света» говорят: эти люди заблуждаются, надо их переубедить. Переубедить не получается — значит, это не сами люди так думают, их одурачили, запудрили мозги путинской пропагандой или европейской пропагандой или еще какой-то, и, значит, их надо изолировать. Изолировать тоже не получается — люди хотят как-то жить, и тем самым мешают жить тебе, а значит, их надо убивать. Это гораздо проще, чем пойти на контакт, попытаться их понять, а может быть даже — о ужас! — признать в чем-то свою неправоту.

От фейсбучного «мразь» до убийства — один шаг. Как правило, этот шаг в экстремальной ситуации делается очень быстро.

 

Как бы вы подкорректировали сегодняшнюю смысловую повестку дня в России?

Дмитрий Соколов-Митрич: Стратегическая ошибка России в данный момент заключается в насаждении окопной психологии: смотрите, весь цивилизованный мир против нас, а мы тут держим оборону, вставай, страна огромная, вставай на смертный бой. Какой бы ситуация ни была на геополитическом фронте, нельзя импортировать войну в свое общество. Нельзя питаться ненавистью, даже если у этой  ненависти есть какие-то основания. Ты вредишь прежде всего себе самому, собственной экономике, собственному развитию. Сейчас у нас нет парадигмы развития, да её и не может быть в рамках окопной психологии.

Почему Запад переиграл Россию в борьбе за Украину? Потому что Россия не стала воронкой развития для окружающих государств. На протяжении последних двух десятилетий геополитические вопросы решались путем договоренности между элитами, а люди воспринимались как пассивная масса. Тем временем «наши западные партнеры» потратили денег гораздо меньше, чем мы, но они их потратили на гуманитарные программы, на разные гранты, на подкормку гуманитарных элит — журналистов, общественных деятелей, на двуступенчетую пропаганду. В итоге они завоевали мозги людей. А мы делали бешеные скидки на нефть, на газ, на кредиты. Запад вкладывал в мозги и души. А мы подкупали элиты, что очень дорого и неэффективно, потому что это быстро забывается.

Чем бы ни закончилось это противостояние, надо понимать, что сам факт евромайдана — это поражение той стратегии, которой мы придерживались на постсоветском пространстве до сих пор. И делать выводы на будущее.

 

Что для вас свобода слова?

Дмитрий Соколов-Митрич: Давайте продолжим аналогию с продажей автомобилей. Представьте себе, что вы приходите в автосалон, а вам продавец говорит: «Вот, смотрите, это прекрасная машина, ее сделали самые активисты нашего автомобильного профсоюза». Ты смотришь на эту машину и понимаешь, что ездить на ней невозможно. Но твои возражения продавец принимает как оскорбление: да вы просто трус и быдло, из-за таких, как вы наша страна деградирует. Смешно? Но именно это происходит в журналистике. Многие журналисты вместо того, чтобы создавать качественный продукт, пытаются торговать своей смелостью. Иногда настоящей, иногда мнимой, но мне, как потребителю, даже настоящей журналистской смелости не надо. Продукт журналистского труда — это качественная информация, это аналитика, это эксклюзивные интервью, репортажи с места событий, то есть конкретные вещи. Это конкретная информация, в которой есть потребность у людей. И политического характера, и не политического характера.

У нас в журналистской среде есть очень большой тренд на то, чтобы свободу слова, которая должна быть скорее инструментом достижения целей, представлять как продукт. И это шарлатанство. Вот, посмотрите, я хороший журналист, потому что не боюсь говорить, что Путин дурак. Но, во-первых, информация о том, что Путин дурак, не нова, а во-вторых, это, в общем-то, не информация.

 

Но раз у них получается торговать показной смелостью, значит, на нее есть спрос. А ажиотажный спрос возникает в условиях дефицита чего-либо. Значит, произошел перекос в другую сторону, в сторону конъюнктуры, если аудитория клюет даже на такие дешевые приемы.

Дмитрий Соколов-Митрич: Так это одна и та же порода людей. Просто одни торгуют своим патриотизмом, при этом ничего не производя в смысле журналистского труда, и считают, что им за это должны платить деньги. А другие точно так же ничего не производят, но торгуют свободой слова и смелостью, и тоже считают, что за это им должны платить деньги.

Я как читатель не хочу платить ни тем, ни другим. Я хочу платить за информацию, например, где в Москве можно недорого купить хорошие кроссовки, что происходит в Афганистане после ухода оттуда американцев, или что происходит в Сочи спустя год после Олимпиады, востребована ли построенная там инфраструктура или не востребована. И опять же, без всякой политической конъюнктуры. Свобода слова для меня — это не какая-то абстрактная ценность, а инструмент распространения информации. Поднимать хай имеет смысл, когда тебе кто-то мешает донести до аудитории реальную информацию. Но на практике это случается крайне редко. Просто потому, что как только журналист начинает заниматься журналистикой, а не политикой, выясняется, что помех на пути к аудитории не так уж и много.

 

Вы хотите сказать, что вам вообще никто не мешает работать?

Дмитрий Соколов-Митрич: Еще как мешает. Вот только с тем уродом, который мне мешает работать, бороться невероятно сложно. Мне очень нравится фраза Евгения Гришковца на эту тему: если бы тому негодяю, который повинен во всех моих бедах, можно было надавать поджопников, ты я бы присесть не мог.

Беседовал Виктор Смеюха

Просмотров: 17 800